Неточные совпадения
— Если бы мне удалось отсюда выйти, я бы все кинул. Покаюсь: пойду в пещеры, надену на тело жесткую власяницу,
день и ночь буду
молиться Богу. Не только скоромного, не возьму рыбы в рот! не постелю одежды, когда стану спать!
и все буду
молиться, все
молиться!
И когда не снимет с меня милосердие Божие хотя сотой доли грехов, закопаюсь по шею в землю или замуруюсь в каменную стену; не возьму ни пищи, ни пития
и умру; а все добро свое отдам чернецам, чтобы сорок
дней и сорок
ночей правили по мне панихиду.
На другой
день начались Дунины сборы. Не осушая глаз, больше всех хлопотала угрюмая Дарья Сергевна, а
ночью по целым часам стояла перед иконами
и клала поклоны за поклонами, горячо
молясь, сохранил бы Господь рабу свою, девицу Евдокию, ото всяких козней
и наветов вражиих.
И стала она по целым часам
и днем и ночью молиться перед иконами, прося у Бога помилованья в том великом грехе, что не по принужденью, не по нужде, не по страху, но своею волею впала она в греховную пропасть, оставила отеческие законы…
Поздно
ночью, занесенные снегом, вернулись старшие. Капитан молча выслушал наш рассказ. Он был «вольтерианец»
и скептик, но только
днем. По вечерам он
молился, верил вообще в явление духов
и с увлечением занимался спиритизмом… Одна из дочерей, веселая
и плутоватая, легко «засыпала» под его «пассами»
и поражала старика замечательными откровениями. При сеансах с стучащим столом он вызывал мертвецов. Сомнительно, однако, решился ли бы он вызвать для беседы тень Антося…
— Виновата я, должно быть, пред нимв чем-нибудь очень большом, — прибавила она вдруг как бы про себя, — вот не знаю только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась
день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата.
Молюсь я, бывало,
молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан вот
и вышло, что правда была.
Он
молился, роптал на судьбу, бранил себя, бранил политику, свою систему, бранил все, чем хвастался
и кичился, все, что ставил некогда сыну в образец; твердил, что ни во что не верит,
и молился снова; не выносил ни одного мгновенья одиночества
и требовал от своих домашних, чтобы они постоянно,
днем и ночью, сидели возле его кресел
и занимали его рассказами, которые он то
и дело прерывал восклицаниями: «Вы все врете — экая чепуха!»
— А страшно, так встану на колени,
помолюсь —
и все как рукой снимет! Да
и чего бояться?
днем — светло, а
ночью у меня везде, во всех комнатах, лампадки горят! С улицы, как стемнеет, словно бал кажет! А какой у меня бал! Заступники да угодники Божии — вот
и весь мой бал!
На другой
день,
ночью 29 ноября 1741 года, она
помолилась, клянясь никогда не подписывать смертных приговоров,
и поехала с своими царедворцами в казармы Преображенского полка.
— Если бы только минуточкой долее прожила ты, — грустно сказал сотник, — то, верно бы, я узнал все. «Никому не давай читать по мне, но пошли, тату, сей же час в Киевскую семинарию
и привези бурсака Хому Брута. Пусть три
ночи молится по грешной душе моей. Он знает…» А что такое знает, я уже не услышал. Она, голубонька, только
и могла сказать,
и умерла. Ты, добрый человек, верно, известен святою жизнию своею
и богоугодными
делами,
и она, может быть, наслышалась о тебе.
Я первая, со слезами,
и день и ночь буду
молиться за счастье моей дочери.
Сам Иоанн, следуя обычаю предков, раздавал перед войной милостыню бедным, делал большие вклады в храмы монастыри
и молился над прахом своих предместников в соборах, которые были
день и ночь открыты для богомольцев.
— Голубчик!.. Дай ты мне эти деньги! Дай, Христа ради! Что они тебе? Ведь в одну
ночь — только в
ночь… А мне — года нужны… Дай —
молиться за тебя буду! Вечно — в трех церквах — о спасении души твоей!.. Ведь ты их на ветер… а я бы — в землю! Эх, дай мне их! Что в них тебе?.. Али тебе дорого?
Ночь одна —
и богат! Сделай доброе
дело! Пропащий ведь ты… Нет тебе пути… А я бы — ох! Дай ты их мне!
Сам Иоанн, следуя обычаю предков, раздавал перед войной милостыню бедным, делал большие вклады в храмы
и монастыри
и молился над прахом своих предместников в соборах, которые были
день и ночь открыты для богомольцев.
Весь
день Елена Петровна посылала смотреть на градусник, ужасаясь растущему холоду, а
ночью, в свисте ветра, в ударах по стеклу то ли сухих снежинок, то ли поднятого ветром песку, зашептала раньше обыкновенного, потом стала кричать
и с криком
молиться.
— Здравствуйте, — говорит, — мой друг, здравствуйте! Какая после чудесного
дня становится чудесная
ночь! Я в упоенье, — гуляю
и молюсь, все повторяю «Отче наш» в новом разночтенье, — благодарю за «хлеб надсущный»,
и моему сердцу легко. «Сердце полно — будем Богу благодарны». А вы как себя чувствуете?.. Вы тоже гуляли?
Когда телега с Охоней скрылась, Арефа пал на землю
и долго
молился на святую обитель, о которой
день и ночь думал, сидя в своем затворе.
Вечером, когда дети легли
и при мне
помолились, я привел в порядок все мои маленькие денежные
дела (как хорошо, что нет у меня долгов!), написал письмо в полицию
и Сашеньке
и около часа
ночи отправился к Троицкому мосту, откуда решил броситься в Неву, пользуясь пустынностью
и безлюдием этого часа.
Марфа Андревна, наказав так несообразно взрослого сына, изнемогла
и духом
и плотью. Целую
ночь, сменявшую этот тягостный
день, она не могла уснуть ни на минуту: она все ходила, плакала,
молилась богу
и жаловалась ему на свое сердце, на свой характер; потом падала ниц
и благодарила его за дарование ей такого покорного, такого доброго сына!
Шаховской каждый
день, особенно по
ночам, по нескольку часов
молится богу, а как ему по толщине почти невозможно кланяться в землю, то он обыкновенно стоит на коленях
и даже иногда лежит врастяжку
и, крестя свой лоб, стукается им об пол.
Говорил он эти слова сухо, холодно
и резал ими несчастную старуху. Хоть бы одно слово надежды! К довершению ее несчастья, Топорков почти ничего не прописывал больным, а занимался одними только постукиваниями, выслушиваниями
и выговорами за то, что воздух не чист, компресс поставлен не на месте
и не вовремя. А все эти новомодные штуки считала старуха ни к чему не ведущими пустяками.
День и ночь не переставая слонялась она от одной кровати к другой, забыв всё на свете, давая обеты
и молясь.
Кроме начальницы, Зинаида писала, что «есть у них в обители много разных святынь, но много
и искушений», так что Зинаида Павловна «
днем молится, а
ночью иногда котомку шьет
и бежать хочет, но как только ударяют к заутрене, дьявол от нее отлетает», а «скоро она уже примет ангельский чин,
и тогда ей уже нет
и не будет возврата в мир земной, где все искушение».
— Граждане, гонимые тоскою из домов своих, нередко видали по
ночам, при свете луны, старца Феодосия, стоящего на коленях пред храмом Софийским; юная Ксения вместе с ним
молилась, но мать ее, во время тишины
и мрака, любила уединяться на кладбище Борецких, окруженном древними соснами: там, облокотясь на могилу супруга, она сидела в глубокой задумчивости, беседовала с его тению
и давала ему отчет в
делах своих.
Народ, зная, что поет умирающая, плакал от умиления
и молился, а множество облагодетельствованных ею нищих стояли
день и ночь на коленях, воссылая горячие мольбы к богу о восстановлении здравия болящей.
Зиму
и лето,
день и ночь стоял он на столбе
и все
молился.
И день и ночь размышляет Гриша: «Где ж правая вера, где истинное учение Христово?»
И молится Гриша со многим воздыханьем
и со многими словами, да пошлет к нему господь человека, что указал бы ему правую веру.
— Великое
дело совершил ты надо мной, добрый пастырь стада Христова, — начал Синявин, сделав три земных поклона, — свет пролил мне в душу словом Божиим, просветлил мой ум,
и совесть моя чернее
ночи мне показалась. Помоги мне
и ее осветить светом истины.
Помолись за меня, великого грешника, отец мой духовный!
Старик молча взял из киота икону, которой благословлял его к венцу
и, крестообразно осенив ею сына, положил ему на голову. Благословение на братоубийство было дано. Отец
и сын разошлись спать, но едва ли сомкнули в эту
ночь глаза. Наступил роковой
день. Наточив топор
и захватив с собой как его, так
и четверть ведра водки, Петр после полудня отправился на заимку. Приехав туда, он начал
молиться и ждать.
Всё полюбивши в своем государстве, до единого человека всякого сословья
и званья,
и обративши все, что ни есть в нем, как бы в собственное тело свое, возболев духом о всех, скорбя, рыдая,
молясь и день и ночь о страждущем народе своем, государь приобретет тот всемогущий голос любви, который один только может быть доступен разболевшемуся человечеству
и которого прикосновенье будет не жестко его ранам, который один может только внести примиренье во все сословия
и обратить в стройный оркестр государство.
В апреле месяце Ростов был дежурным. В 8-м часу утра, вернувшись домой, после бессонной
ночи, он велел принести жару, переменил измокшее от дождя белье,
помолился Богу, напился чаю, согрелся, убрал в порядок вещи в своем уголке
и на столе,
и с обветрившимся, горевшим лицом, в одной рубашке, лег на спину, заложив руки под-голову. Он приятно размышлял о том, что на-днях должен выйти ему следующий чин за последнюю рекогносцировку,
и ожидал куда-то вышедшего Денисова. Ростову хотелось поговорить с ним.
Если он так же, как Иванов, плюнул на все приличия
и условия светские, надел простую куртку
и, отогнавши от себя мысль не только об удовольствиях
и пирушках, но даже мысль завестись когда-либо женою
и семейством или каким-либо хозяйством, ведет жизнь истинно монашескую, корпя
день и ночь над своей работой
и молясь ежеминутно, — тогда нечего долго рассуждать, а нужно дать ему средства работать, незачем также торопить
и подталкивать его — оставьте его в покое: подтолкнет его Бог без вас; ваше
дело только смотреть за тем, чтобы он не умер с голода.
Тот, кто уже имеет
и ум
и разум, может не иначе получить мудрость, как
молясь о ней
и день и ночь, прося
и день и ночь ее у Бога, возводя душу свою до голубиного незлобия
и убирая все внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство
и нет полного согласья во всем.
«Напрасно так хлопотал
молиться о нынешнем
дне, напрасно не спал
ночь и всё обдумывал!» думал он о самом себе.